В «вычитательной» живописи Ивана Губенко изображения распадаются на фракции, как картинки с экрана. В застывшем времени живописи очевидно: в этом зрелище симулированной цифровой энтропии есть некая магия, «пиксели» осыпаются, будто осколки разбитого зеркала. Это уже не фрагменты – разные части одного целого, но бодрийаровские «фракталы», каждый из которых универсален, взаимозаменяем и несет генетический код всего изображения. Считается, нет хуже приметы, чем разбить зеркало – так образуется некий прорыв в зазеркалье, в опасную параллельную инфрареальность, замаскированную под банально-неказистую правду жизни. Оттуда вырываются призраки характерных персонажей: неряшливые зомби завтракают, щелкают семечки, упорно трудятся в офисе… Из всего этого очевидно, что «жизнеподобное» искусство только маскируется под реалистичное. На самом деле, оно не отражает реальность, но искажает ее. Искусство отрицает принцип реальности, но довольно хитро, без лобовых противопоставлений. Опять же, возникает метафора кривого зеркала, которое не приукрашивает действительность, но делает ее еще более абсурдной, «ничтожной», скучной. Искусство – мусорная свалка, где покоятся отходы переработанной банальности… Это самоумаление – единственный способ не раствориться в потоке аттрактивной рекламной образности, который захлестывает отовсюду. Когда все эстетизировано, где искать эстетическое? Фатальные образы напоминают сирен, повергающих в транс своим пением. Красноречивый тому пример – билборд с лицом марки «Манго», Пенелопой Круз, как некий остров в людском море; кажется, что он эстетическими эманациями регулирует автоматическое движение толпы у метро в час-пик…

Вычитание – единственное, что остается делать, когда образ генерально идет по пути наращивания дополнительных измерений, стремится к сверхчеткому разрешению, потрясающей контрастности. Диагноз явлению «эскалации реального» поставлен давным-давно: образ «сошел со сцены» и приблизился к зрителю вплотную, исчезла дистанция, аура, «чудесное явление дали». Сейчас он атакует нас, используя все три пространственные измерения, плюс время, которое тоже, в свою очередь, делится. Атакует режущей глаз стереоскопичностью, которой можно противопоставить только двухмерную «радикальную иллюзию», размытость, расфокусированность… Пространство иллюзии – это платоновская пещера, по стенам которой скользят смутные отражения. Элизиум теней. Четкость изображения пропадает, измерения не наращиваются, но убывают, высвобождая пространство для воображения. Иллюзия ни в чем не пытается нас убедить, она не прибегает к оптическим уловкам и обману зрения, но просто манифестирует себя как таковую, обладая уже даже не эстетическим, но антропологическим статусом предпосылки видения… В живописи Губенко иллюзорное измерение оживает в стенах пустых комнат, лестничных клеток, интерьерах, напоминающих плоские театральные декорации. Они размыты, будто бы «объектив» взгляда расфокусирован, пронизаны эстетикой отсутствия и бессобытийности: здесь нет ничего, кроме предметов и света, проявляющего эти предметы в пространстве. Но основное его содержимое – это пустота. Ведь в «царстве иллюзии» сама наполненность пространства парадоксальным образом возникает за счет визуализации пустоты – иллюзия проявляет пустоту, делает ее видимой…

Виктория Бурлака