Между художником и гипотетической реальностью располагается множество медийных фильтров – объективы фотокамер, телеэкраны, интерфейсы, страницы глянцевых журналов, «фотошоп», в конце концов, где и протекает основная часть «творческого процесса»… Он становится медиазависимым, причем, эта медиазависимость прогрессирует все больше и приобретает «клинические» формы. Поскольку информация, предоставляемая медиа, мягко говоря, не всегда объективна, она провоцирует параноидальную подозрительность, неуверенность в собственном существовании и существовании окружающего. Сегодня весь видимый мир находится под подозрением… Чем, возможно, и объясняется тяга актуального искусства к «настоящести». В этой странной комбинации двухмерности и достоверности полароидной фотографии заключается суть «постмедийного» образа. В «полароидной эстетике», ее кричащей яркости и вульгарности видят квинтэссенцию современного вкуса, более того, всей современной визуальности. Александра Верещака она подкупает, вероятно, двусмысленной гарантией подлинности: полным автоматизмом режима съемки. Здесь автор стопроцентно самоустраняется, а реальность приобретает статус абсолютно анонимной…
И еще – неказистой, монотонной. В проекте «Как водичка?..» обыгрывается эстетическая категория «скучного». Или «нудного», как наигранно уничижительно заявляет художник, намекая на намерения «занудить» зрителя навязчивым повторением одного и того же мотива, окрашенного похожими эмоциональными интонациями. Скука – об этом говорил еще Энди Уорхол, – это маркер элитарности культуры, массовая культура всегда зрелищна и занимательна. Элитарная культура, наоборот, ни с кем не заигрывает, но отвращает часть нецелевой аудитории своей «неудобоваримостью»… Создатели кинематографических и рекламных иллюзий производят их по принципу ловушки для взгляда. Они «бомбят» нас «фатальными» образами, настолько активными, что на них не надо смотреть, они сами берут зрителя в плен. По контрасту с привычной «соблазняющей образностью» штилевые, окутанные туманом или тающие в сумерках морские горизонты как будто задают вопрос: «А что же здесь такого, на что я должен смотреть?» Картинка размыта и расфокусирована, так как художник не ищет легких путей, он сам провоцирует у зрителя равнодушный, рассеянно-скользящий взгляд, которому просто не за что зацепиться – пресловутая «наживка», «изюминка» отсутствует. У этих марин есть побочный эффект: да, на них сложно смотреть, так как мы отвыкли смотреть в пустоту и прикладывать определенные усилия, чтобы увидеть ее, зато, если уж ты сумел таким образом перешагнуть через себя, то погружаешься в медитативное состояние. Вдруг возникает ощущение сопричастности видимому: ты будто слышишь шелест волн о гальку, отмеряющих моменты убегающего времени. Этим галлюцинаторным эффектом сопричастности ненавязчиво мелькающие в поле зрения образы и опасны. Еще в середине 2000-х стало ясно, что искусство, как пациенты психиатрических клиник, впало в состояние неразличимости действительности и бреда. Фальшь иллюзии «а-ля Голливуд», которая складывается из разного рода «красивостей» и «картинностей» разоблачить легко. То ли дело – скучное изображение, выстроенное на тонких нюансах фосфоресцирующей водной глади, начисто лишенное вычурности, почти прозрачное, оно, казалось бы, вполне реально. Это настолько незамысловато, что не может быть иллюзией – и в этом утверждении кроется заблуждение. Все есть иллюзия разных степеней и уровней сложности – и нудное зрелище, и эффектное, виртуально перерождающийся мир вокруг не может не быть лишь обманом зрения…
Виктория Бурлака