Андрей Галашин 09.12. 2009 – 10.01.2010
Частичные утопии

Военные fashion story «Чудо» совмещения двух медийных поверхностей, страниц глянцевых журналов и кадров военной хроники — этот фокус ежедневно осуществляется не только в «фотошопе». Длинноногие модели позируют на поле боя в провокационно-эротических позах. Военные fashion story, «страдания» по поводу испорченного маникюра на фоне руин, дымящихся после бомбежки, в живописи Андрея Галашина не воспринимаются как катастрофа смысла. Эти яркие, привлекательные, выдержанные в модной стилистике образы не бессмысленны, но просто равнодушны. Сегодня уже сложно вызвать в себе внутренний протест против эстетизации боли и насилия. Похоже, не только пафосное понятие «катастрофы смысла» исчерпало себя окончательно, «катастрофа образа» тоже давно свершилась. Мы распрощались с эстетической утопией и ожиданием того, что красота спасет мир — красивое может быть абсолютно антигуманным, или, в лучшем случае — безразличным к противостоянию добра и зла. Обвинения в адрес образа бессмысленны. Такова новая утопия медийной оптики, утопия индифферентности образа: он не отягощен моральными соображениями, абстрагироваться от которых оказалось довольно просто. Красивое и уродливое, настоящее и искусственное, жизнь и смерть, абсолютно противоположные системы ценностей в одном флаконе: в этом двойном стандарте образа нет ничего намеренно эпатирующего или нигилистического. Только констатация факта взаимодополнения правды и лжи, лица и изнанки: визуальную выразительность «позитивного» изображения усиливает «негативное», контрастность одного компонента повышается за счет другого. В обычном понимании «война и мир» — это два противоположных экзистенциальных состояния, пограничное, вызванное угрозой смерти, и такое, когда мы просто живем «на автопилоте»… Но сегодня смерть, война, насилие выполняют декоративную функцию: они становится экстремальным фоном, скрашивающим банальность существования. Посткатастрофическое, коллажное сознание замыкает два полюса одной реальности. Психологи утверждают, что тень войн и катастроф на телеэкране хороша как средство от депрессии для буржуа. Не будь этой «приправы» — жизнь станет пресной до тошноты. Причем, сочувствие к жертвам становится чисто гипотетическим: способность не реагировать на раздражитель чужой боли есть залог победы в борьбе за выживание, где побеждает равнодушный…

Знаки на медийной поверхности Притупленное восприятие реалий войны объясняется «медийной анестезией» и тем, что мы не очень-то склонны доверять глазам своим. Восприятию замкнутых в «пустыне виртуального» доступна лишь перестановка знаков на медийной поверхности. Это позволяет воспринимать окружающее с изрядной долей скепсиса и пофигизма: все, что происходит со мной и с другими людьми, но не отражается на медийной поверхности, происходит будто бы в черновом варианте реальности, есть и нет, было и не было… Вопрошание: «А была ли война в Персидском заливе?» когда-то отрефлексировало исчезновение грани между мистифицированными информационными поводами и реальными событиями. Более того, мы живем с постоянным «медийным подозрением» — всегда уверены в том, что медиа нас обманывают, ведь они непременно должны это делать. Мы всегда начеку и готовы к тому, что сообщение окажется изначально ложным, чтобы прочитать, мы склонны выворачивать его наизнанку. Доверие к образу вызывается довольно странными манипуляциями: только то, что выглядит заведомо ложным, «трешевым», пустой оболочкой, покажется зрителю действительно правдивым. Галашин включается в эту игру ложных сообщений, заставляя заглатывать их в качестве наживки. Серия «Baby garbage» — это издевка над вкусом среднестатистического потребителя навязываемого медиа визуального хлама. На изумительных набережных каналов Венеции резвятся пупсы. Они будто бы сошли с тех клипов с милой детской возней, которые для поднятия настроения посылают друг другу сдружившиеся пользователи социальных сетей. Детки роются в чем-то, что уже не есть милым — в мусоре, вытряхиваемом ими из пакетов, очевидно, оставленных туристами. Что, в принципе, не так уж тонко намекает: вся эта комбинация стандартных слащавостей есть «треш», который разоблачает одна якобы несущественная, но социально значимая деталь. Так, будто бы из воздуха, возникает метафора культурного потребления — ежедневно мы потребляем тонны «мусора». Потребляем точно так же, как и живем в мирном режиме — по инерции, и, кажется, здесь у нас уже не остается права выбора…

Виктория Бурлака